Рассвет русского царства. Книга 2 (СИ). Страница 36

Когда дрова прогорели до состояния малинового свечения, я произнёс.

— Выгребай!

Ярослав железной кочергой выкатил дышащие жаром куски дерева на каменный пол. И я тут же, не давая им истлеть в пепел, накрыл их большим медным тазом, перекрывая доступ воздуха.

— Ждём, — сказал я.

— И всё? — удивился Ярослав.

— Нет. Теперь самое весёлое, — ответил я, закидывая в топку несколько поленьев, чтобы Шуйская могла спокойно доготовить еду.

Когда угли остыли под тазом, став чёрными, пористыми и лёгкими, мы вышли на улицу и начали их толочь. Ступки достаточно большой не нашлось, пришлось использовать тяжёлый пестик и чугунный котелок.

Чёрная пыль летела во все стороны… была мысль сказать своему «подмастерью» этим заниматься, но решил, что это будет слишком.

Вскоре я вернулся в покои. Утром я проверял её состояние, но каких-то улучшений я не наблюдал. Её тело было сильно ослаблено. И к прочищению мы ещё даже не приступали.

— Мария Борисовна, как твоё самочувствие?

— А это кто с тобой? — спросила она, глядя на Ярослава.

— Эм… — посмотрел я на друга. Он должен был сам представиться, а не я его.

— Великая княгиня, я княжич Бледный Ярослав Андреевич. Послан твоим мужем, Великим князем Иваном Васильевичем, в помощь Митрию Григорьевичу.

— Бледный… Твой род ведёт род от Рюриковичей, так?

— Истинно так, — кивнул Ярослав.

— Родич значит, — она улыбнулась. — Ну, раз родич, то и зови меня Марией, когда мы одни. Сейчас, — провела она ладонью по одеялу, которым была укрыта, — меня Великой никак нельзя назвать.

— Это для меня большая честь, Мария. Тогда и ко мне прошу обращаться просто Слава.

Пока они общались, я развёл угольный порошок в воде. Получилась густая, чёрная, маслянистая на вид жижа. Выглядело это отвратительно. Пахло мокрой золой и костром.

— Что это? — смотря с отвращением на эту субстанцию спросила она.

— Твое спасение, государыня, — ответил я. — Нужно выпить всё до дна.

Анна приподняла княгиню, поддерживая её под спину. Я поднёс кружку к губам Марии Борисовны.

— Пей.

— Ну, Митрий… — без злобы, но с укором посмотрела на меня Мария Борисовна. — Если это не поможет…

— Поможет, — перебил я, и она, тяжело вздохнув, начала пить.

Сделав первый глоток она поперхнулась. Чёрная струйка потекла по подбородку, пачкая белоснежную сорочку.

— Гадость… — прохрипела она. — Песок…

— Надо выпить всё, — участливо сказал я.

Она зажмурилась и начала глотать. Глоток, ещё глоток. Её лицо исказилось гримасой отвращения, но она допила всё.

— Молодец, — выдохнул я, забирая пустую кружку. — А теперь — белки.

Я подал ей миску со взбитыми сырыми белками в молоке. Это пошло легче, но ненадолго.

Минут через десять началось то, о чём я предупреждал.

Мария Борисовна вдруг побелела, её глаза расширились. Она судорожно схватилась за грудь.

— Таз! — крикнул я. Холопка, предупреждённая, что вскоре должно произойти, подставила медную лохань.

Княгиню вывернуло наизнанку. Чёрная жижа вперемешку со слизью и желчью хлынула горлом. Звуки были неприятные, и вскоре её сотрясли мучительные спазмы.

Через двадцать минут всё повторилось. Мы вливали в неё воду. Её рвало. Потом снова уголь. Снова рвота. Снова белки.

Это продолжалось почти два часа. В комнате стоял кислый запах, несмотря на открытые окна. Мария Борисовна уже не могла говорить, она лишь тихо стонала, повисая на руках Анны Тимофеевны, как тряпичная кукла. Её кожа стала холодной и липкой, пульс частил так, что я едва мог его сосчитать.

Когда всё закончилось, она без сил рухнула на подушки.

— Пока всё, — сказал я. — Примерно через полчаса тебя напоят бульоном и надо будет поспать.

Мария Борисовна без сил еле-еле обозначила кивок, после чего закрыла глаза.

Я даже не думал, что этот процесс так на меня подействует. Всё-таки сознание у меня не шестнадцатилетнего юнца, а взрослого мужчины. Тем не менее я чувствовал, как у меня дрожат колени.

Я и Ярослав вышли из покоев, давая холопкам переодеть Марию Борисовну и снова сменить постельное белье.

— Ну ты и зверь, Митрий, — тихо сказал Ярослав. — Я видел, как людей пытают. Но чтобы так… лечили…

— Яд лаской не выманишь, — ответил я. И ухмыльнувшись добавил. — Вижу, ты уже забыл о тех днях, когда я тебе ногу вправлял. Тогда ты кричал погромче…

— То я, — перебил меня слава. — А то женщина.

С этим было не поспорить…

Ночь была долгой. Я почти не сомкнул глаз. Каждые полчаса она просыпалась от боли в животе, стонала, и у меня не было никаких средств, чтобы хоть как-то облегчить её состояние.

Было тяжело смотреть на боль и страдание этой девушки. А к утру Марию Борисовну начало трясти. Озноб бил такой, что зубы стучали.

— Холодно… — бредила она. — Мама, холодно… Ваня, где ты?

— Жар поднимается, — констатировал я, трогая её лоб.

— Это плохо? — спросила Анна испуганно.

— Ничего хорошего, — ответил я, при этом осознавая, что организм понял, что в него вторглись, и начал драться. Это было хорошо. Значит, силы есть.

Я развёл уксус в воде и объяснил Анне, чтоб она поручила холопкам обтирать тело Марии Борисовны для сбития жара. На второй день температура держалась. Она горела, бредила, металась на постели. Её обтирали, давали пить отвары ромашки и мяты, которые по моей просьбе заваривала Анна.

Новости из внешнего мира в нашу добровольную тюрьму просачивались скупо. Приносил их в основном Ярослав, который мотался между теремом княгини и пыточными подвалами, где сейчас, судя по всему, было жарко.

— Дядя Василий с Тверским лютуют, — рассказывал он шёпотом. — Всех старых слуг вывернули наизнанку. Трясут их так, что пух летит. Обыски идут по всему дворцу.

— И что? — спросил я. — Нашли что-нибудь?

— Пока глухо, — поморщился Ярослав. — Слуги божатся, что ничего не знают. Клянутся крестом, иконами, матерью. Франческо тоже молчит. Сидит в темнице, зыркает на всех волком и твердит, что он подданный Папы и его нельзя трогать. Но дядя Вася сказал, что, если надо будет, он из него не только признание, но и душу вытрясет.

Иногда Мария Борисовна открывала глаза, смотрела на меня пустым взглядом и шептала что-то невнятное. Потом снова проваливалась в беспамятство.

Пульс был слабым, нитевидным. Сердце билось так, словно вот-вот остановится. Кожа стала восковой, почти прозрачной. Под глазами темнели круги, губы потрескались и побелели.

— «Ну, давай же, Маша, давай. Держись…»

Кажется, я ошибся в оценке состояния княжны. И отрава уже нанесла непоправимый вред внутренним органам.

— Как она? — шёпотом спросила Анна, подходя к постели.

— Плохо, — честно ответил я. — Жар не спадает. Пульс слабеет. Если сегодня не станет лучше…

— Митрий, — позвала меня Шуйская. — Ярослав передал… Михаил Борисович требует вернуть Франческо из темницы. Говорит, что ты убиваешь его сестру своим лечением, и только итальянец может её спасти.

— Как он узнал о том, что происходит?

— Он поймал мою холопку, которая ходила до колодца и учинил расспрос. — Она сделала паузу. — Я уже распорядилась отослать её и на конюшне всыпать несколько ударов. Забыла дурёха, кому служит…

Я не стал ничего говорить о судьбе холопки, которая попала меж двух огней. Ведь, если разобраться, она что, должна была врать Великому князю Тверскому?

Но не это было сейчас главным, я услышал имя Франческо… Его сейчас никак нельзя было возвращать. Те методы, которыми я лечил Великую княгиню… их никто не использовал.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Где Василий Федорович?

— Он сейчас с Тверским. Пытается его убедить дать тебе ещё время. Но… вряд ли у него что-то получится.

Через несколько часов дверь распахнулась, и на пороге возник Ярослав.

— Митрий! — позвал он. — Тебя срочно вызывает Великий князь.